Две природы во Христе

В Евангелии есть вопрос, который никому из его героев не даётся обойти. Ученики задают его в лодке, когда стихает вода: «Кто же Сей, что и ветер и море повинуются Ему?» Книжники задают его в негодовании, когда Он говорит расслабленному, что грехи ему прощаются: «Кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» Его задаёт под клятвой первосвященник, устало переспрашивает Пилат, и отвечает на него сотник у подножия креста. Всё остальное в христианстве ждёт этого ответа — и четыреста лет Церковь трудилась над тем, чтобы сказать его словами, которые нельзя переиначить.

Вопрос, на который нельзя ответить наполовину

---

Легко подумать, что великие Соборы были спорами о словах, которые вели епископы от избытка досуга. Они были спорами о словах ровно в том смысле, в каком рука хирурга есть спор о миллиметрах. Каждый из предлагавшихся неверных ответов был разумен, популярен и поддержан епископами, императорами и подвижниками — и каждый из них, доведённый до конца, тихо опустошал Евангелие, отнимая у него то, ради чего оно есть.

Вот очертание задачи в одной фразе. Если Иисус Христос не есть истинный Бог — то на Кресте умер хороший человек, а смерть хорошего человека не может простить ваши грехи. Если Он не истинный человек — то на Кресте произошло нечто с Тем, Кто не один из нас, и никто из нас не пронесён через смерть. А если Он каким-то образом двое, стоящие очень близко — человек, а рядом с ним Бог, — то Бог не сошёл туда, где мы; Он прислал представителя.

Значит, Церкви надо было держать три вещи разом и не выпустить ни одной. Всецело Бог. Всецело человек. Один-единственный Кто-то. История первых семи Соборов — это история того, как держали все три, пока за каждую по очереди тянули.

И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца.

Ин. 1:14

Два слова, которые пришлось развести

---

Всё решение держится на различении, которого обыденная речь не делает, — и отцам пришлось сделать его прежде, чем они смогли сказать хоть что-то верное. Это различие между что есть нечто и кто есть некто.

Природа (греч. фисис, или усия, сущность) отвечает на «что?». Это род бытия со всем, что принадлежит этому роду, — для нас: тело, душа, ум, воля, предел, смерть. Лицо (греч. ипостась, или просопон) отвечает на «кто?». Это тот, кто имеет природу, кто действует, к кому обращаются по имени, кого можно любить.

Вы и ваш сосед имеете одну человеческую природу и суть два лица. Отец, Сын и Святой Дух имеют одну Божественную природу и суть Три Лица. А во Христе — вот трудное и точное — одно Лицо, имеющее две природы. Он не половина одного и половина другого. Он — полнота обеих, и Он один Кто-то.

С уподоблениями здесь надо быть осторожным: все они хромают, а древние ереси по большей части и есть уподобления, которым доверились сверх меры. Старое любимое — раскалённое железо в огне: железо остаётся железом, огонь огнём, и всё же о единой светящейся полосе говорят и «железо жжёт», и «огонь режет». Образ хорош — и он не есть само дело; преподобный Иоанн Дамаскин, который его любил, сам это оговаривал.

Никея, 325: Бог ли Он вообще?

---

На первый вопрос надо было ответить прежде, чем стало возможно задать второй. Арий, учёный и строгий жизни александрийский пресвитер, учил, что Сын есть первое и высшее из творений — созданное прежде времени, славное превыше всякого воображения, орудие, через которое сотворено всё прочее, — но созданное. «Было, когда Его не было». Учение опрятное: оно бережно оставляет Бога недосягаемым и воздаёт Иисусу всякую честь, кроме той единственной, которая важна.

Собор, сошедшийся в Никее в 325 году, ответил словом, которого нет в Библии, — и знал это: единосущный Отцу. Небиблейское слово выбрали потому, что всякое библейское, какое пробовали, ариане подписывали, вкладывая свой смысл. Иногда единственный способ сохранить смысл Писания — сказать новым словом то, чего старое сказать уже не даёт.

Святитель Афанасий, проведший за это слово семнадцать лет своего епископства в изгнаниях, выразил его смысл строкой, которую с тех пор никто не улучшил.

“Он вочеловечился, чтобы мы обожились.”Свт. Афанасий Великий, «О воплощении Бога Слова»

Это не метафора и не лозунг. Это тот обмен, на котором стоит вся вера, и он совершается лишь в том случае, если Сошедший есть Бог, а место, куда Он сошёл, есть наша собственная человеческая природа — и ни то ни другое не урезано.

Константинополь, 381: весь ли Он человек?

---

Следующий рывок пришёл с противоположной стороны и от друга. Аполлинарий Лаодикийский был защитником Никеи и другом Афанасия и рассуждал так: если у Христа человеческий ум, то у Него и колебания человеческого ума, и неведение, и способность согрешить; пусть же место человеческого ума займёт Само Божественное Слово, а воспримет Оно только плоть и душу животную.

Это великодушная ошибка — она пытается защитить Христа. Святитель Григорий Богослов ответил на неё фразой, ставшей мерилом всей последующей христологии; её стоит знать наизусть, потому что она решает больше споров, чем любые другие несколько слов у отцов.

“Невоспринятое — неисцелено.”Свт. Григорий Богослов, послание 101 к Кледонию

Какой части нас Христос не воспринял, ту Он и не спас. Если у Него нет человеческого ума — человеческий ум остался там же, где был. Если нет человеческой воли — воля осталась там же. А ум есть как раз то в нас, что больше всего нуждается в исцелении: Христос без ума исцелил бы в нас наименьшее и оставил бы худшее. II Вселенский Собор отверг Аполлинария в 381 году.

Ефес, 431: один ли Он Кто-то?

---

К этому времени у Церкви было два факта, которых она не могла уступить: всецело Бог, всецело человек. Следующие два века ушли на то, чтобы соединить их в одной фразе, не обронив ни того ни другого, — и две великие школы Востока тянули в разные стороны.

Антиохия бережно хранила подлинность и несмешанность человечества. Александрия бережно хранила подлинность и нерушимость единства. Оба побуждения верны. Доведённое до крайности, каждое становится ересью — и обе крайности в свой срок явились.

Несторий, архиепископ Константинопольский, человек антиохийской школы, возражал против именования Девы Марии Богородицей. Ведь Она родила, говорил он, человека Иисуса, а Слово соединилось с Ним; назовём Её Христородицей — и будем точны. Возражение звучит скромно. Доведите его до конца — и получите двух сынов: Сына Божественного, предвечно рождённого, и сына человеческого, рождённого в Вифлееме, соединённых союзом чести, благодати и воли, — двух «кто-то», приведённых в согласие.

Святитель Кирилл Александрийский сразу увидел цену этого. Если родился не Бог — то и умер не Бог; а если умер не Бог, то Крест есть трагедия, а не искупление. Именование Богородица, настаивал он, есть прежде всего не честь Матери, а ограда вокруг Сына. Ефесский Собор 431 года утвердил его, и Церковь поёт это слово с тех пор.

Здесь уместно сказать то, что учебники часто затушёвывают: Соборы не выдумывали этих именований. Они защищали слова, которыми Церковь уже молилась. «Богородица» звучала в египетских песнопениях задолго до того, как попала в соборные деяния: молитва «Под Твою милость», где это слово есть, сохранилась на папирусе древнее самого спора. Догмат здесь не прибавление к молитве; это молитва, защищённая на суде.

Халкидон, 451: та самая фраза

---

Противоположная крайность пришла от константинопольского монаха по имени Евтихий — старца почтенного и яростного противника Нестория. Когда его прижали вопросом, как две природы существуют после соединения, он сказал то, что многие простые верующие наполовину думали: до соединения две, после соединения одна. Человечество, говорил он, в Божестве как капля мёда в море.

Если так, то человек в Евангелии есть некая видимость, и всё человеческое в Нём — голод в пустыне, слёзы у гроба, пот в саду, вопль с Креста — есть представление, а не подлинная человеческая жизнь. И наше человечество, выходит, вовсе не на небе: оно растворилось по дороге.

Собор в Ефесе 449 года утвердил Евтихия силой и криком — отцы потом назвали его разбойничьим. Через два года в Халкидоне, напротив Константинополя через пролив, собрался самый многолюдный собор древней Церкви, чтобы это отменить. Вслух прочли Томос святителя Льва Римского, и он сказал с латинской ясностью то, вокруг чего ходили греки: каждая природа делает свойственное ей в общении с другой — Слово творит чудеса, плоть терпит поругания, — и обе принадлежат одному и тому же Лицу.

Орос, который выработал Собор, — самая тщательно построенная фраза в христианской истории, и она почти целиком отрицательна. Она не объясняет соединения. Она его огораживает. Она говорит четыре вещи, которых говорить нельзя, и оставляет тайну стоять посреди них.

Четыре слова, по одному

---

Неслитно — две природы не смешаны в нечто третье, которое ни то ни другое. Христос не полубог, не смесь, не богочеловеческий сплав. Бог в Нём остаётся Богом, человек — человеком.

Неизменно — ни одна природа не превращается в другую. Божество не уменьшено, чтобы уместиться в теле; человечество не возведено в нечто, переставшее быть человеческим. Говоря, что Слово «стало» плотью, мы не говорим, что Оно перестало быть тем, чем было: Оно приняло то, чем не было, не утратив того, чем было.

Нераздельно — нельзя разносить дела по разным ведомствам. Запрещено говорить «человек плакал, а Бог воскресил», как будто двое действовали по очереди. Плакало одно Лицо, и воскресило одно Лицо; и так как Он один, то смиренное и славное принадлежат одному и Тому же.

Неразлучно — соединение не расторгается никогда: ни на миг, ни во гробе, ни в вечности. Человеческую природу, принятую в Благовещении, Христос имеет и ныне. В Святой Троице есть Человек, и у Него есть наш адрес.

Прочтите четыре слова вместе — и увидите, что они делают: они размечают четыре рва по обеим сторонам узкой дороги. Слияние и изменение — ров с александрийской стороны; разделение и разлучение — с антиохийской. Дорога между ними не компромисс. Это единственное место, откуда обе истины можно сказать разом.

Обмен именами

---

Одно следствие единства настолько необычно, что его стоит изложить отдельно: церковные песнопения им полны, и гостю простительно решить, что он ослышался. Отцы называют это общением свойств. Так как во Христе есть только один Кто-то, всё, что истинно о любой из двух природ, может быть сказано о Нём; а значит, человеческое можно говорить о Боге, а Божественное — о человеке.

Поэтому православный может сказать, без всякого преувеличения и без всякой поэзии, что Бог родился в пещере, что Бога носила на руках Отроковица, что Бог алкал, и — самое трудное — что Бог умер на Кресте. Не Божественная природа: она не может родиться и не может умереть. Но природа не ходит сама по себе. Природы ничего не делают; делает кто-то — в природе. А Кто-то здесь есть Сын Божий.

Вслушайтесь в это в Великую Пятницу, когда Церковь поёт о Висящем на древе и называет Его Повесившим землю на водах. Вслушайтесь в рождественский тропарь, в чин погребения, в половину богородичнов. Это не благочестивые украшения; это Халкидон в устах хора, и Церковь, утратившая догмат, очень скоро вынуждена была бы перестать это петь.

“Днесь висит на древе Повесивший землю на водах.”Антифон пятнадцатый, утреня Великой Пятницы

У правила есть предел, и предел важен: обмен идёт через Лицо, а не напрямую между природами. Можно сказать «Бог умер», потому что Умерший есть Бог. Нельзя сказать «Божество умерло», потому что это утверждение о природе, и оно ложно. Вся дерзновенная речь Церкви о Воплощении живёт внутри этого различения; уберите различение — и те же слова станут бессмыслицей.

Три вопроса, которые задают на самом деле

---

Всё ли Он знал? Как Бог — да; как человек — учился, и евангелист Лука говорит об этом прямо: Он «преуспевал в премудрости и возрасте». Подлинный человеческий ум растёт, а Его ум был подлинным. Когда Он говорит, что о дне том и часе не знает никто, ни Сын, — Он не притворяется. Знание принадлежит природе, а природ у Него две; это не противоречие, а тот же догмат в приложении.

Мог ли Он согрешить? Он был подлинно искушаем — Писание на этом настаивает — и не согрешил. Отцы отвечают, что Он воспринял нашу природу, какова она после падения, во всём безукоризненном (голод, усталость, боль, содрогание перед смертью), но не в том, что виновно; и что, поскольку Хотящий в этой природе есть Сын Божий, воспринятая Им человеческая воля непреложно свободна — свободна так, как наша была создана и уже не есть. Искушение было подлинным; исход не был под вопросом — не потому, что человечество было куклой, а потому, что это была наконец человеческая свобода, не бывшая в рабстве.

Почему нужно столько слов? Потому что каждое вырезано по ране. Никто не садился сочинять определение о Христе для удовольствия; всякий оборот этой фразы существует потому, что кто-то, часто добросовестно, сказал обратное и великое множество людей ему поверило. Определение коротко. Длинны те четыреста лет, что стоят за ним.

Ещё два Собора и одна отсечённая рука

---

Халкидон не окончил спора — он стоил Церкви древних общин Египта, Сирии и Армении, которые с нами во многом и не с нами в этом, и разговор с ними идёт полторы тысячи лет. Довершить дело пришлось двум позднейшим Соборам.

V Собор (Константинополь, 553) ответил тем, кто опасался, что Халкидон слишком уступил Несторию. Он утвердил в самых острых выражениях, какие Церковь когда-либо употребляла, что Рождённый от Девы и Распятый есть Лицо Святой Троицы: «Един от Святыя Троицы пострада плотию». Не «человеческая часть страдала, а Божественная смотрела». Субъект страдания — Сын Божий; страдающий, разумеется, той природой, которая может страдать, ибо Бог как Бог страдать не может, — но страдает Он, и в этом всё дело.

VI Собор (Константинополь, 681) ответил на последнюю тонкость. Монофелитство — «одна воля» — было государственным компромиссом, предложенным добросовестно, чтобы вернуть египетские и сирийские церкви: скажем «две природы», чтобы удовлетворить Халкидон, но «одна воля», чтобы удовлетворить прочих. Его приняли императоры и несколько патриархов, а на время и Рим.

Его отверг монах. Преподобный Максим Исповедник увидел, что воление принадлежит природе, а не лицу: иметь человеческую природу и значит иметь человеческий способ хотеть. Значит, у Христа с одной лишь Божественной волей человечество увечно, а труднейшая минута Евангелия становится представлением. В Гефсимании «не Моя воля, но Твоя да будет» — это подлинная человеческая воля, содрогающаяся перед подлинной смертью и свободно себя предающая. Если там нет человеческой воли — нечего и предавать, и наше собственное воление, самое средоточие нашего греха, остаётся нетронутым и неисцелённым.

За отказ Максима судили, и когда он не уступил, ему отсекли правую руку и вырвали язык, чтобы он не мог ни писать, ни говорить; и сослали на Кавказ, где он умер. Через девятнадцать лет Церковь соборно сказала то, что говорил он один: две природы, две естественные воли, два естественных действия — причём воля человеческая никогда не противится Божественной, но свободно ей следует. У догмата о двух природах есть мученик, и это стоит помнить, когда он в следующий раз покажется спором о словах.

Почему это не отвлечённость

---

Отсюда следуют четыре вещи, и каждая касается обычного воскресенья.

Ваша молитва доходит до Того, Кто знает. «Мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушён во всём, кроме греха». Не сочувствующий наблюдатель — участник. Страх, изнеможение, горе, ужас перед смертью: Он был внутри них человеческим умом и человеческой волей, а не со стороны.

А как дети причастны плоти и крови, то и Он также воспринял оные, дабы смертью лишить силы имеющего державу смерти… Посему Он должен был во всём уподобиться братиям.

Евр. 2:14, 17

Евхаристия есть то, чем Церковь её называет. Если бы человечество было поглощено, не было бы человеческой плоти, которую можно дать; если бы Божество отсутствовало, в этом даянии не было бы ничего животворящего. Святитель Кирилл называл Тело Христово «животворящей плотью» именно поэтому: плоть — подлинно; животворящая — потому что это плоть Бога. То, к чему вы подходите воскресным утром, стоит или падает вместе с Халкидоном.

Иконы возможны. Последний из семи Соборов, в Никее в 787 году, защитил образы на чисто христологическом основании: Бог по Своей природе не имеет подобия и не может быть написан, а Принявший плоть от Девы имеет лик, рост и цвет глаз. Сказать, что Христа нельзя изобразить, — значит сказать нечто о Его человечестве: что оно не вполне подлинно или не вполне Его. Доски в храме — это довод от Халкидона, который видно через всю церковь.

И у вашей плоти есть будущее. Преображение показывает, что такое человечество Христа: не Божество в переодевании, а подлинная человеческая природа, настолько всецело Божия, что слава проходит сквозь неё, не сжигая её. Это и обещано остальным — не то, что мы станем Богом по природе, что невозможно, а то, что всё, что тварь способна принять от Божией жизни, будет дано телу и душе, подобным вашим.

То, что мы поём

---

Ничего из этого не нужно принимать на веру со страницы по истории. Это поётся в храме святой Нины и в каждом православном храме мира обычным воскресным утром, ближе к началу Литургии. Песнопение по преданию приписывают императору Юстиниану, который ввёл его около 535 года, посреди ровно этих споров; и оно есть вся эта статья в одном дыхании.

Сосчитайте, что в нём есть. Единородный Сыне и Слове Божий — Никея. Безсмертен Сый — истинный Бог. Воплотитися от Святыя Богородицы — Ефес. Непреложно вочеловечивыйся — Халкидон, одно из его четырёх слов буквально. Распныйся же… Един Сый Святыя Троицы — V Собор. Четыреста лет споров, сотни епископов, ссылки, отсечённая рука — и всё это находит покой в песнопении, которое выучит ребёнок и которое поют перед чтением Евангелия.

Вот для чего догмат о двух природах. Не чтобы объяснить тайну — никто в Халкидоне не воображал, будто что-то объяснил, — а чтобы дверь оставалась открытой с обеих сторон: и когда вы говорите «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», Тот, к Кому вы обращаетесь, есть Бог, Который может помочь, и человек, Который понимает, и один-единственный Кто-то, Который слушает.